For best experience please turn on javascript and use a modern browser!

28 апреля 2020 года после продолжительной болезни ушел из жизни Александр Мюннингхоф, писатель, журналист, основатель и первый директор Голландского института в Петербурге. Его роль в жизни нашего института, его поддержку и любовь невозможно переоценить.

Приглашаем вас прочитать статью Александра Мюннингхофа, написанную им в качестве предисловия для сборника статей конференции по случаю 20-летнего юбилея Голландского института в 2017 году. Сборник готовится к печати.

 

В то первое свое петербургское утро 1997 года я проснулся очень рано, в половине шестого. И все из-за нервов. Мне предстоял целый год неизведанностей в малознакомом, несмотря на пять московских перестроечных лет за плечами, окружении и с трудным заданием Амстердамского университета: обеспечить организацию института! У меня голова шла кругом, и я задавался вопросом, с чего и как мне нужно начать. Или, лучше сказать, нужно ли мне было вообще за это браться. 

Было начало апреля, уже рассвело, и я решил прогуляться по Михайловскому саду, расположенному в двух шагах от Итальянской улицы, где я занимал очень большое и совсем пустое помещение, о котором мог только нафантазировать, что оно станет Голландским институтом в Петербурге. Но я вспомнил Петра Великого, стукнул по полу зонтом и громовым голосом сказал по-русски: «Здесь будет институт!». Так я себя подбодрял.

Оказавшись в парке, я в полном одиночестве гулял среди успокаивающей весенней зелени, как вдруг остановился в остолбенении, с трудом подавляя крик ужаса: там, впереди, в каких-нибудь пятидесяти метрах от меня, брели два медведя! Они вынюхивали что-то в траве и меня, казалось, не замечали, но я понимал, что всё может быстро перемениться. Я стал лихорадочно вспоминать все, что читал о том, как действовать в подобных обстоятельствах. Пускаться наутек нельзя, потому что медведи могут быть очень быстрыми, если захотят, но и просто оставаться на месте казалось мне не самым разумным. Два медведя для первого знакомства с городом – елки-палки, как же это подтверждало предрассудки! И только начав ловкий и незаметный маневр в сторону кустов, я увидел, что появился мужчина, который держал в руке длинную веревку, тянувшуюся прямо к медвежьим шеям. И меня осенило: конечно же, совсем рядом – стационарный цирк, это укротитель выгуливает медведей!

Что поразительно: в нидерландском языке есть выражение «видеть на дороге медведей»; оно означает, что неизвестно, что принесет будущее, а ожидаешь от него худшего. Это тоже должно было поднять мне дух, но такое почти волшебное происшествие в конечном счете все же произвело на меня другое действие. Постепенно я стал видеть в нем метафору всех препятствий и проблем, с которыми столкнулся в процессе учреждения Голландского института. Я не собираюсь называть здесь имена, но можете мне поверить, что в Смольном и в других присутственных местах было достаточно рычащих медведей, которые ничего не хотели слышать о голландских планах относительно научного и культурного института, но как только я случайно получил доступ к укротителю, они тут же сбавили тон. 

Несмотря на это, даже через год еще оставалось более чем достаточно вопросов, которые перешли к моему преемнику наполовину нерешенными. Но во всяком случае плацдарм был подготовлен, и вскоре после моего отъезда, полагаю, они тоже официально разрешились в пользу нашего института.

Не прошло и недели после встречи с медведями, как случилось другое волшебное происшествие. Ранее я уже сообщил нидерландскому отделению Санкт-Петербургского государственного университета, что ищу ассистентку/секретаршу, и получил ответ, но среди кандидаток было, если я правильно помню, две, превосходившие остальных  – уже понюхавшие пороху и пославшие мне свои резюме еще в Нидерланды. Подходящие девушки – самое то, что надо, но, к сожалению, их было две, а бюджет предусматривал только одну.

Поговорив с ними обеими, я решил поразмыслить на долгой прогулке по Невскому проспекту в сторону площади Александра Невского. В какой-то момент я, должно быть, влекомый сверхъестественной силой, вошел в одну из многочисленных арок, ведущих во двор, коими так славится Питер. Просто так, без какой-либо особой цели. К счастью, это был не мрачный двор-колодец, а довольно большая территория, на которую выходили двери разных фирм. 

Я стоял там, озираясь по сторонам, как вдруг одна из металлически дверей открылась и из нее вышла Мила Шевалье – одна из двух обдумываемых мною кандидаток.

Так в самом деле произошло, мы с Милой готовы это подтвердить, но вы имеете полное право счесть мой рассказ странной выдумкой. Мы сами лишились дара речи, и я даже думаю, что нам обоим пришло в голову подозрение времен холодной войны, что-то вроде: могло ли это случиться просто так, без всякой подготовки? Я остановился на этом, чтобы еще раз заявить: да, то был громовой сигнал вмешательства Судьбы, которая указывала мне путь. Который я, впрочем, и сам выбрал бы, потому что ни у кого другого нет таких прекрасных голубых глаз, как у Милы.

Не говоря уж о том, что вскоре выяснилось, каким огромным было мое приобретение. Пережить первый год существования Голландского института позволили мне Милина вовлеченность и готовность помочь. Ее невероятно безупречный нидерландский язык в сочетании с ее старанием и настойчивостью придали мне уверенности в себе, в которой я так нуждался. Не могу забыть, как мы тащили на спине стол через площадь Искусств. Пушкин наблюдал за нами со своего постамента, подняв брови, но мы, черт побери, бурлаки, мы купили этот стол, и теперь он должен оказаться в институте! Хрупкая Мила никогда не гнушалась такой работой. Кроме того, она ввела меня в круг своих друзей, что было неоценимой помощью в моей акклиматизации в Питере. 

При всем том мы продолжали биться над двумя большими проблемами.

Главной из них была официальная регистрация, которая потребовала бесконечных разговоров и килограммов управленческих бумаг. Как первоначально отрицательное, и даже враждебное, отношение Петербургской администрации к нашим планам сменилось на «ну ладно, валяйте», я уже попытался вам обрисовать, но даже с объективной точки зрения не вполне возможно объяснить, как это прошло. Так обстоит дело в России подобными вещами; поспешу добавить, что о взятках речи не было. В один прекрасный день зашел некто, как он представился, из местной пожарной охраны и оценил наши издержки по страхованию в две тысячи долларов, причитающиеся лично ему. Я рассказал ему, что мы представляем собой существующее на дотацию университетское научное учреждение, он выслушал меня с мрачным видом, потом кивнул и молча удалился. Больше я его не видел.

Вторая проблема, которая привела к тому, что сейчас мы сидим здесь, а не на Итальянской улице, связана с тем фактом, что наш этаж находился как раз над главной трансформаторной подстанцией известного «Гранд Отеля Европа», самого дорогого в городе. Неизбежным следствием такого расположения было магнитное поле высокой интенсивности, влиявшее на всю нашу электронику. Компьютеры не работали, мониторы выходили из строя. Оказалось, что с этим ничего не поделать, несмотря на умный вид специалистов, которых мы туда вызывали.

Вдобавок чопорный «Отель Европа» твердил, что не имеет к этому никакого отношения, – вопреки нашему утверждению, что он является надоедливой гостиницей на задворках вибрирующего от науки и культуры Голландского института. В их корреспонденции по этому вопросу говорилось только о грязном институтишке на задворках их грандиозного отеля.

Мне тогда только и оставалось, что присматривать для Голландского института другое пристанище. Как-то зашла речь о том, что мы могли бы за символическую арендную плату занять Фонологический институт Санкт-Петербургского университета, но с обязательством его обновить. Слишком дорого, да и слишком сомнительно с точки зрения прав собственности, так что я в конце концов оставил это дело своему преемнику, а сам приложил все силы к тому, чтобы сделать как можно более пригодным для жизни институт на Итальянской улице.

Это означало, что компьютер был перенесен в мою спальню, на которую, как оказалось, магнитное поле не действовало. Следовательно, Миле, тогда еще моему секретарю, пришлось работать в неприемлемо компрометирующем, по русским понятиям, месте, но она через это решительно переступила. 

Между тем уже скоро Голландский институт стал приветливым и уютным. В большом зале я поставил овальный разборный стол, достаточный для двадцати студентов, а в углу устроил уютное местечко с торшером и телевизором. Благодаря моей жене Эллен появились привезенные из Нидерландов занавески теплого желтого цвета, о которых, зайдя однажды, весьма одобрительно отозвался сам Ян де Буври[1]. Появилась и кухонька с хорошо наполненным холодильником, была там и домработница, которая для меня отлично готовила. А я сам научился обращаться со стиральной машиной.

 

Помимо расширяющейся научной деятельности, такой как переводческие семинары и уроки нидерландского языка, а эта деятельность сейчас расширяется экспоненциально – благодаря подключению к многочисленным нидерландским учебным программам, языковым курсам, летней школе, встречам специалистов, сотрудничеству исследователей, студенческим поездкам, за что на прошлой неделе Голландский институт в Санкт-Петербурге смог получить в Нордвейке престижный «Русский приз» в области образования, который наполняет меня огромной гордостью и с которым я вас еще раз сердечно поздравляю, – помимо всего этого в нашем расписании заняли свое место и культурные развлечения – тогда, двадцать лет назад. Проводились киновечера, на которых десятки студентов смотрели самые новые голландские фильмы, предоставленные нашим консульством. Большая группа нидерландистов и связанная с ними публика праздновала День Св. Николая – классически, без нытья по поводу Черного Пита, причем, несомненно, все пользовались случаем подтрунивать над Игорем Братусем. 

Вскоре Голландский институт приобрел гораздо большее общественное значение, чем, возможно, было задумано. В суровые, холодные зимние месяцы множество студентов находило дорогу в наш институт, чтобы провести там день в приятном тепле, занимаясь при хорошем освещении – и с бесплатным кофе и чаем под рукой.

Так Голландский институт превращался в уютную гостиную, в которой я, единственный мужчина, чувствовал себя очень хорошо. Когда наконец в марте 1998 года мне пришлось уехать, у меня стоял ком в горле. 

Через полтора года, осматривая новое, окончательное помещение в Калужском переулке, я осознал, в какой степени я, вообще-то, допустил на Итальянской улице смешение рабочего места и жилья. Мой преемник и не подумал поселиться в Голландском институте, так что все устроенные мною удобства и украшения были беспощадно убраны.

Конечно, так и лучше. Голландский институт – это место работы, а не приятного времяпрепровождения.

Чего у меня не отнять, так это теплого чувства, с которым я двадцать лет спустя все еще вспоминаю то начальное время становления Голландского института в Санкт-Петербурге.

 

[1] Ян де Буври (нид. Jan des Bouvrie, р. 1942) – нидерландский дизайнер мебели; занимается также дизайном гостиничных интерьеров

 

Александр Мюннингхофф

Перевод Ирины Бассиной